Бабаяров Гайбулла Баллыевич*
Течение почти свыше одного столетия, после того как начали изучаться в языковом отношении Енисейские памятники, увидели свет сотни исследований по ним. Данные памятники являлись объектом исследования таких известных тюркологов, как В. Томсон, В.В. Радлов, П.М. Мелиоранский, С.Е. Малов, Х.Н. Оркун, Т. Текин, С.Г. Кляшторный, И.А. Батманов, А. Аманжолов, О. Серткая и др. Однако, несмотря на большие успехи, достигнутые в этом направлении, имеется значительно недостатков и противоречий в прочтении и интерпретации Енисейских памятников, количество которых все более и более увеличивается.
Этот памятник, которому исследователи присвоили номер Е-48, был найден на территории современной Хакасии на левом берегу реки Абакан у впадения в нее реки Уйбат около бывшего юрта Тутатчиковых, сейчас храниться в экспозиции Минусинского музея под номером 44. С.В. Киселев, который первым опубликовал его, считал началом текста нижнюю строку широкой поверхности камня, хорошо сохранившаяся благодаря тому, что нижняя часть стелы находилась под камнем, его продолжение видел в строках на боковых сторонах и на стершейся широкой стороне. Подобный порядок был принят в работах С.Е. Малова и других исследователей. И.В. Кормушин, тщательно исследовавший этот памятник, изменил порядок прочтения строк. Согласно, исследователю на лицевой стороне расположено шесть, на левой – две, обратной – шесть строк, и на правой стороне – одна строка, при этом строки 3, 5, 6 на лицевой стороне не читаются (Кормушин 2008: 138-139). Х.Ш. Усер по поводу этого памятника пишет следующее: “Т.к. около 95% текстов Енисейских эпитафий господствует стиль повествования от первого лица, мы можем охарактеризовать эти тексты как краткие автобиографические документы, повествующие о жизни владельца надписи лично от его лица; однако, мы установили, что в некоторых надписях присутствует смешанное повествование, т.е. содержащие части, написанные от второго и третьего лица (Е-28, Е-32; Е-98 и др.). Абаканская надпись является одним из текстов, написанных смешанным повествованием. К примеру, в первой строке имя/титул владельца надписи повествуется от его имени (от первого лица), остальных повествование идет от лица писаря, написавшего эпитафию” (User 2011: 771).
Следует отметить, что хотя эта надпись, которую иссле-довали такие тюркологи, как С.В. Киселев, С.Е. Малов, И.А. Батманов, О.В Субракова, Д.Д. Васильев, И.В. Кормушин, Т. Текин, Э. Айдын, Х.Ш. Усер и др., в общем была прочтена и интерпретирована, но, при этом в некоторых строках не было достигнуто полной ясности. Оставив устранение подобных недостатков для следующих своих исследований, мы решили ограничиться, остановившись на строках 12-13. Прежде чем перейти к нашим предложениям по поводу их чтения, приведем перевод и интерпретацию этих строк, предложенных некоторы-ми исследователями:
a. И.В. Кормушин приводит следующую прорисовку и чте-ние этих строк:
ič yär äliki artzun atčï alp tutuq joq j1uk qadïŋ äliki azman atıγ öküz at joq ajïta – “Пусть множатся косули внутренних земель: того, кто мог их подстрелить (на охоте) – отважного тутука, – нет! …”;
toγday turñazı artzun qušladačï bilgä tutuq joq artzun alp kögšin oluru qaltï – “Пусть множатся журавли Тогудая: того, кто мог охотиться на них с ловчей птицы – мудрого тутука, – нет, пусть множатся! Отважный кравчий остался (один)” (Кормушин 2008: 139-140).
b. Прорисовка и нумерация строк у Э. Айдына немного отличаются от таковых И.В. Кормушина, также как его следующая интерпретация данных строк:
4. iç yėr eliki artzun atçı alp totok yok yok adak? eliki esizim tag öküz at yok yıta – “İç yer geyiği artsın! Atçı Alp Totok (artık) yok. ? geyiği. Ne yazık! Yabanda öküz, at (artık) yok, eyvah!
Пусть множатся олени внутренних земель! Атчы Алп Тутука (теперь) нет. ? (его) олень. О горе! В диком месте (теперь) нет быков, лошадей, увы!”
5. tugdı tu<r>nyaŋ artzun kuşladaçı bilge totok yok artzun alp kögşin? oluru kaltı – “Doğan turnanız çoğalsın. (Yırtıcı) Kuş avcısı bilge Totok, (artık) yok. Çoğalsın yabanı turna(lar), oturup kalsın (öylece kalsın) / Пусть множатся ваши соколы (и) журав-ли. Охотника на (хищных) птиц Тутука, (теперь) нет, Пусть множатся дикие журавли, пусть останется сидя (останется так)” (Aydın .., 2013: 123-124).
c. Предложения Х.Ш. Усер по воду прочтению строк 12-13 надписи, часть которых исследовательница не смогла разобрать, следующие:
iç y(e)r : (ä)l(i)ki : (a)rtzun : (a)tçı [или (a)t(ta)çı] : (a)lp tutuk yok “İç Yer ceylanları çoğalsın (onları) vuracak Alp Tutuk (artık) yok … / Пусть множатся косули Внутренних земель: того, кто мог подстрелить (их) – Алп Тутука (теперь) нет! …”; togd(a)y
turń(a)sı : (a)rtz(u)n : kuşl(a)d(a)çı : b(i)lgä tutuk : yok “Toğday turnaları çoğalsın (onları) avlayacak Bilge Tutuk (artık) yok! /
Пусть множатся журавли Тогдая, того, кто мог охотиться (на них) – Бильге Тутука (теперь) нет! Отважный кравчий остался (один)” (User 2011: 772).
Наши предложения:
YÇy2r2: l2k2Y: r1t1ZWn1: t1ÇY: l1Pt1Wt1ok: y1Wok: y1Wş1k1d1ŋl2k2Y: ZMŋ: t1Yg1: Ẅk2Zt1: y1Wok: y1Yt1A — iç y(ä)r : (ä) l(i)ki : (a)rtzun : (a)tçï : (a)lp tutuq : yōq : yuş k(a)d(ï)ŋ (ä)l(i)ki : (a)zm(a)ŋ : (a)tïġ : ök(ü)z (a)t : yōq : yïta – Пусть множатся косули Внутренних (запретных) земель, того, кто мог подстрелить (их) – Алп (отважного) тутука, – (теперь) нет! Косули горного леса (т.е. черни) (и) березового (леса), быки (и) кони / холощеные кони), быки (и) лошади. (Их владельца теперь) нет. О жаль!”.
t1Wg1d1y1: t1Wr1ńAZY: r1t1ZWn1: k1Wş2l1Ad1AÇY:
b2l2g1A: t1Wt1ok: y1ok: r1t1ZWn1: l1Pk2Ẅg2ş2n2: Wl1r1Wk1l1t1Y —
toġ(a)d(a)y : turñazï : (a)rtzun : quşl(a)d(a)çï : b(i)lgä : tutuq :
yoq : (a)rtzun : (a)lp kögş(i)n : ol(u)ru q(a)ltï – “Пусть множатся дрофы (и) журавли, того, кто мог охотиться (на них) с птицей
– Бильге (мудрого) Тутука, – (теперь) нет! Пусть множатся большие серые (птицы – т.е. дрофы и журавли). (Оставшиеся за усопшим, таким образом) сидящими остались (т.е. продолжили занимать свое старое положение)”.
Комментарии:
Так как большинство слов, занявших место в строках 12-13 надписи, хорошо известны для исследователей, мы посчитали
уместным остановиться только на нескольких фразах.
— YÇy2r2:l2k2Y — iç y(ä)r (ä)l(i)ki “косули Вну-
тренних (запретных) земель”. Как было рассмотрено выше, эту фразу исследователи переводят почти идентично: И.В. Корму-шин “косули внутренних земель”, Э. Айдын “олени внутрен-них земель” и Х.Ш. Усер “косули Внутренних земель”. Данные исследователи никак не комментируют выражение “внутренние земли”. Однако, тот факт, что Х.Ш. Усер пишет это выражение прописной буквы, скорее всего, свидетельствует о том, что ис-следовательница воспринимает его в качестве конкретного на-звания местности (топонима). Мы считаем, что автор эпитафии под этим термином подразумевал особое место. Т.е., здесь име-ется в виду не какое-то абстрактное место, а как видно на примере выражения q(a)d(ï)ŋ (ӓ)l(i)ki “косули березового (леса)”, которое будет подробно рассмотрено ниже, определенная местность. Интересно, не является ли выражение “iç yer” — “внутренние земли” синонимом слова qorïq / qorïγ, имевшего в древнетюркском языке значение “охраняемая земля, заповедное место, заказник”? Хотя данное слово именно в этой форме не встречается, как в Орхонских и Енисейских памятниках, так и в «Диван лугат ат-Турк» Махмуда Кашгари и подобных ему клас-сических произведениях, а также не зафиксировано в современ-ных словарях по древнетюркскому языку, некоторые данные свидетельствуют об употреблении терминов с подобным зна-чением в древнетюркскую эпоху (см. Clauson 1971: 652; Doerfer III: 444-445). Из письменных источников той эпохи известно, что в управлении древнетюркских государств имелись принад-лежащие правителям особо охраняемые земли – коруки, кото-рые в основном создавались в горных и лесных местностях, и в которых простым людям запрещалось охотиться на диких жи-вотных. В качестве аргумента этого можно привести сведение китайского паломника Сюань-Цзана (629-645), о том, что за-падно-тюркский правитель Ябгу-каган (кит. Шэ-ху кэ-хань) за-претил своим подданным охотиться в местности «Минг-булак» (кит. Цянь Цюань – досл. «Тысяча ключей»), расположенной в предгорьях Тяньшана в Семиречье (Зуев, 2002:269). Подобно этому, можно предположить, что под выражением «Внутренние земли» данной надписи следует понимать особые заповедные земли, принадлежащие правящей верхушке, что подтверждается словом eliki “дикий козел, разновидность оленя”, которое сле-дует за выражением. К тому же известно, что в древнетюркском языке термин iç использовался также в значении “внутренний, придворный, царский, связанный с каганом, политический центр” (ДТС 1969: 201; User 2009: 220). Таким образом, мы считаем, что фразу iç y(ä)r : (ä)l(i)ki : (a)rtzun, занявшую место в строке 12 Абаканской надписи, следует интерпретировать, как “Пусть множатся косули Внутренних (запретных) земель”.
2) — t1ÇY:l1Pt1Wt1ok — (a)tçï : (a)lp tutuq yōq. И.В. Кормушин, в своем исследовании, переводя фразы, в которых заняло место слово (a)tçï, хотя и интерпретирует его как “тот, кто может подстрелить”, однако, в словаре, который он приводит в своем труде, исследователь просто приводит это слова без перевода (Кормушин, 2008:140, 315). Э. Айдын пе-реводя фразу просто, как “Атчы Алп Тутука (больше) нет”, в словарной части исследования ограничивается тем, что просто интерпретирует выражение “Атчы Алп Тутук”, как личное имя (Aydın .., 2013:498). В свою очередь Х.Ш. Усер, транскрибируя эту фразу, как (a)tçı [или (a)t(ta)çı] : (a)lp tutuq yoq и переводя ее, как “того, кто мог подстрелить (их) – Алп Тутука (теперь) нет!”, пишет по этому поводу следующее: “глагол at-, занявший место в этих фразах в общем делает ударение на ипостась То-лес Бильге Тутука как abçı “охотника”, а глагол quşla- на его ипостась, как quşçı. Как известно, в древнетюркском языке сло-во quşçı означало охотников, охотившихся при помощи ловчих птиц на летающую и убегающую добычу, и охотившихся только на птиц при помощи различных приспособлений” (User, 2011:772). Действительно как становится ясным из последую-щих строк, в образе жизни личности, которой была посвящена эпитафия, особое место занимала охота, в особенности, охота на птиц. Вследствие этого, здесь речь может идти о том, что обладал качеством меткого стрелка. К тому, слово atçı, которое кроме нескольких других надписей, не встречается в других древнетюркских рунических памятниках, зафиксировано в та-кой же форме в “Кутадгу билиг”, которое исследователи интер-претируют как “всадник” (ДТС 1969: 66). — y1Wş1k1d1ŋl2k2Y — yuş q(a)d(ï)ŋ (ӓ)l(i)ki “косули горного леса (т.е. черни) (и) березового (леса)”. И.В. Кормушин правильно приводит прорисовку это выражения, но при этом, но при этом, исследователь первые три знака воспринимает ошибочно, как j1uk. При этом, правильно приво-дя транслитерацию следующих двух слов, он не дает их пере-вода и приводит их в словарной части исследования без пере-вода под знаком вопроса. В свою очередь Э. Айдын, приводит прорисовку этой фразы в форме , транскрибируя и переводя ее, как yok adak? eliki “ нет. ? (его) олень”. В действи-тельности, первые три знака следует читать в форме y1Wş. К тому же, и Т. Текин эти знаки правильно читал, как yuş, однако, не включив в словарную часть своей работы (Tekin 2003: 235). По этой причине, не совсем ясно как воспринимал это слово ис-следователь. Мы связываем это слово с термином yış в значении “чернь, лес; покрытые лесом горы”, которое часто встречается в Орхонских и Енисейских памятниках (см. ДТС 1969: 268; User 2009: 225). Вместе с тем, написание термина yış в форме yuş представляется вполне возможным. Т.е., мы можем сказать, что здесь имеет место, либо ошибочное написание вместо графемы Y, передающей гласные “ı, i”, графемы W, которая служила для передачи гласных “u, o”, либо это свидетельствует о наличии у слова yış фонетического варианта yuş, что нашло свое отражение в надписи.
Второе слово этой фразы q(a)d(ï)ŋ мы отождествляем с древнетюркским словом *qadïŋ / qaδïŋ / qayïŋ (общетюрк. qa-yïn) в значении “береза” (см. ДТС, 1969:404, 407), и всю фразу вместе предыдущим (yuş) и последующим (ӓliki) словами интер-претируем, как “Косули горного леса (т.е. черни) (и) березового (леса)”. К тому же, как было рассмотрено выше, в данной над-писи заняло место выражение iç yer eliki “косули Внутренних (запретных) земель”, которое проявляет близость с этой фразой. Т.е., здесь имеет место определенное парное выражение, которое можно увидеть и в других Енисейских памятниках. Так, в памятнике Е-28 (Алтын-Кёль I) в строке 7 заняло место выражение (a)ltun soŋa y(ı)ş k(e)y(i)ki (a)rtg(ı)l “Размножайтесь косули черни Золотая Сонга” (Кормушин 2008:119-120; Aydın
.., 2013: 83-84). — ZMŋ:t1Yg1 — (a)zm(a)ŋ (a)tïġ “быки (и)
4)кони” или “холощеные кони”. И.В. Кормушин правильно зафиксировал знаки и выделил слова. Однако, исследователь оставил эту фразу без перевода, ограничившись тем, что в словарной части исследования приводит только слово azman, переводя его под знаком вопроса, как “кастрированный баран” (Кормушин 2008: 315). Т.Текин эту фразу не читает, оставляя открытой (Tekin 2003: 235). Э. Айдын, в свою очередь, в от-личие от других, выполнил прорисовку этой фразы в форме , которую вместе с последним знаком предыдущей фразы, читает как esizim tag и переводит ее как “О горе! В ди-кой местности…” (Aydın .., 2013: 123-124). Однако, переводить слово tağ, имевшее в древнетюркском языке значение “гора, горы”, как “дикая местность” не представляется совсем убедительным.
На наш взгляд первое слово этой фразы (a)zm(a)ŋ следует отождествить с древнетюркским словом azman в значении “хо-лощеное, кастрированное животное”. Так, в стеле Кюль Тегина заняло место выражение (a)zm(a)n (a)q(ï)g, которое ряд иссле-дователей интерпретируют, как “холощеный конь, мерин” (User 2009: 61, 179). Заслуживает внимания, что это слово сохрани-лось в ряде современных тюркских языках и их диалектах. К примеру, в хорезмском диалекте кыпчакского наречия узбек-ского языка имеет слово azman в значении “кастрированный, холощеный (о животных)” (Абдуллаев 1961: 17). Фонетический вариант этого слова azban (переход b~m) употребляется также в казахском и ногайском языках в таком же значении “кастрированный, холощеный (о животных)”, а кроме того для казахско-го языка зафиксирован также еще значение “жеребец или бык, вылегченный (т.е. кастрированный) на пятом или шестом году” (Севортян 1974: 96). В крымско-татарском языке слово azman зафиксировано в значении “кастрированный баран, валух” (Се-вортян 1974: 96). В некоторых диалектах и говорах турецкого языка в Анатолии слово azman используется в значении “ка-стрированный козел, баран, бык” (THADS 1963: 442). В ички-ликском говоре кыргызского языка слово azman употребляется значении “бык” (Useev 2010: 283), хотя в литературном языке слово asman, являющееся фонетической формой слова azman, имеет значение “бык, кастрированный в зрелом возрасте” (Се-вортян 1974: 96). В карачаево-балкарском языке слово azman имеет значение “кастрированный трехгодовалый козел” (КБРС 1989: 28) и др.
Исходя из этого, а также того, что сразу за этой фразой следует парное выражение ök(ü)z (a)t “быки (и) лошади”, мы считаем более логичным интерпретировать фразу (a)zm(a)ŋ (a) tïġ, как “быки (и) кони”. Здесь имеет место литературный при-ем тождесловия. То, что в Абаканской надписи стеле данный термин зафиксирован в форме azmaŋ, вместо ожидаемого azman, подобно стеле Кюль Тегина, скорее всего связан с характерной для тюркских языков, включая древнетюркский, дифтонгизацией согласного n в середине и конце слова, который превращается в назальный ŋ. Так, это можно на примере терми-на “береза” (лат. Betula), представленного в древнетюркском и тюркских языках в форме ḳaδïŋ, ḳayïŋ, ḩadïŋ, ḩatïŋ, ğayıŋ, ḳayïn и др. (см. ДТС, 1969:404, 407; Clauson, 1972:602; Gülensoy, 2007:484).
— Ẅk2Zt1 — ök(ü)z (a)t “быки (и) лошади”. Среди памятников древнетюркской письменности Енисея и Семире-чья определенную часть представляют памятники, имеющие характер эпитафий, в которых кратко повествуется о жизни ме-морианта и наряду с тем, что в них упоминаются сведения об одержанных им при жизни успехам, проявленном героизмом в борьбе против врагов, его детях и других членах семьи, род-ственниках и т.п., в памятниках также говорится об имуществе, богатстве, занятиях и других ценностях покойного. Упоминание эпитафиях таких домашних животных, как лошадь, верблюд, бык, корова, овцы, козы и т.п., является характеристикой подоб-ного вида богатства. Упоминание в данном памятнике Е-48 в парном выражении слов öküz “бык„ и at “лошадь, конь„ может считаться одним из примеров этого. Подобное можно видеть и Таласских памятниках Семиречья в надписи Талас-13, в кото-ром заняло место фраза (a)t aç ök(ü)z aç “лошади голодны, быки голодны”, которую Р. Алимов сопоставляет с упомянутым вы-ражением из памятника Е-48, объясняя это положение следую-щим образом: “По нашему мнению, эту часть надписи можно интерпретировать, как выражение тревоги и огорчения по пово-ду того, что стада животных, которыми владел умерший, после его смерти останутся без присмотра в руках его родственников” (Alimov 2014: 137)другой стороны, вполне возможно, что данное выраже-ние имеет другой отличный смысл. Т.е., вполне вероятно, что выражение ök(ü)z (a)t могло использоваться для обозначения одной из разновидностей лошадей.
6) — t1Wg1d1y1:t1Wr1ńAZY — toġd(a)y : turñazï “дрофы (и) журавли”. Первые пять знаков, занявшие ме-сто в начале строки 13 надписи, читаются, как t1Wġd1y1 – toġday. Однако, Э. Айдын предпочел читать их как tugdı (у Айдына строка 5), хотя в действительности, в фотографии памятника, приводимой им, явно видно, что пятый знак представляет собой букву y1. Однако, при прорисовке надписи Э. Айдын допустил ряд ошибок, и поэтому данное слово он приводит в форме , та-ким образом воспринимая последний знак в качестве “I”. И.В. Кормушин читает данное слово, как “Toğday”, считая его под знаком вопроса топонимом, а всю фразу переводит, как “журав-ли Тогудая” (Кормушин, 2008:327, 139-140). Х.Ш. Усер также переводит эту фразу в форме “журавли Тогдая” (User 2011: 772).
Второе слово этой фразы — turñazï Х.Ш. Усер вос-принимает в форме turñ(a)zı, т.е., приводя гласный a в скобках, но в действительности он передан в слове соответствующей графемой “А”. Э. Айдын в прорисовке надписи данное слово ошибочно приводит в форме , пропустив некоторые знаки и неправильно восприняв некоторые графемы.
Нам кажется более вероятным, что занявшее место в надпи-си слово toġday следует отождествить с общетюркским словом toğadaq / tuvdaq / tuvalaq в значении “дрофа”. Ф. Рыбацки, от-мечая, что название данной птицы в тюркских языках встреча-ется в форме tuvdåq, tuvalåq (узб.), doγdaq (уйг.), duadaq (каз.), tuvadaq (ктат.), tōdoq, toodaq (кырг., койбал.), а в монгольских языках в форме doqdaq, toγdai (ср.-монг. в арабографич. запи-си), tōdoq (ордос.), а также toγadaγ, todaγ, toodog и др., считает его монгольским по происхождению словом, которое было за-имствовано в тюркские языки (Rybatzki 2013: 526). Кроме того, важно, что Ф. Рыбацки обратил внимание на то, что у Махмуда Кашгари с пометой огузское зафиксировано слово toy в значе-нии “дрофа” и на наличие идентичного слова в турецком языке. Однако, мы считаем, что происхождение слова toğadaq / toğa-day и схожих с ним слов, которые имеются в тюркских и мон-гольских языках, не следует связывать только с монгольским языком. На наш взгляд, оно имелось в древнетюркском языке и происходит от одного и того же корня, что и слово toy. Т.е., *tod
toy = *todġay > toġday. Здесь имеет место развитие to∂ ~ toy,
отмеченное и самим Ф. Рыбацки (Rybatzki 2013: 526). Уместно отметить, что искать происхождение слов, имеющихся в общетюркском, но не зафиксированных в древ-нетюркских памятниках (Орхонские, Енисейские стелы, уйгур-ские документы и т.п.) или в “Диван лугат ат-Турк”, “Кутадгу билиг”, арабско-тюркских словарях и подобных им письмен-ных произведениях, из других языков, в частности, из мон-гольского, не всегда оправдывает себя. Т.е., следует еще раз следует пересмотреть вопрос о происхождении слов, которые имеются в современных тюркских языках и считаются иссле-дователями «монголизмами», т.к. в аналогичной или близкой к тюркской форме имеются в монгольских языках. Потому что часть подобных слов, считающиеся «заимствованиями» по причине того, что они не заняли место в перечисленных выше древнетюркских письменных произведениях, нашли свое отра-жение в памятниках более ранних эпох, как Енисейские стелы, которые созданы почти в ту же эпоху, что и Орхонские стелы.
поддержку нашего чтения данного слова, как “дрофы”, можно привести слово “журавли”, которое следует за ним. Как отмечалось выше, большинство Енисейских надписей напи-саны художественным (лирическим) языком, с использовани-ем аллегории и рифм, тождесловий, парных выражений и т.п. В частности, по причине того, что прием использован почти во всех строках памятника Е-48, выражение toġd(a)y : turñazï более логично интерпретировать, как “дрофы (и) журавли”. С другой стороны, становится ясным, что при использовании пар-ных выражений в надписях, выбирались синонимичные слова либо слова, обозначающие предметы, явления, животных и т.п., входящих в один класс понятий (названия птиц, домашних или диких животных, предметы природы, природные явления и т.п.). В этом отношении использование в одной фразе слов, обозначающих похожих друг на друга птиц, относящихся к от-ряду журавлиных, как дрофа и журавль, представляется вполне
естественным.
: — r1t1ZWn1 : l1Pk2Ẅg2ş2n2 — (a)rtzun (a)lp kögş(i)n “Пусть множатся большие серые (птицы – т.е. дрофы и журавли)”. Вопрос о том, в каком именно значении слово kökş(i) n было использовано в этой фразе, до сих пор не был освещен должной мере. И.В. Кормушин приводит под знаком вопро-са для слова kögşin, такие значения, как “ловчая птица”, “крав-чий” (Кормушин 2008: 140, 323). Э. Айдын всю фразу artzun alp kögşin? интерпретирует, как “Пусть множатся дикие журавли”
(Aydın .., 2013: 123-124). Т. Текин слово kögşin этого же памятника переводит предварительно, как “журавль” (Tekin 2003: 235, 248). На наш взгляд, этот термин является производным от древнетюркского слова kök “голубой, синий, сизый, серый; различные оттенки цвета неба” и суффикса -şin, который в ряде тюркских языков образуют прилагательные с ослаблением ка-чества. Так, слово kökşin, имея значение “серые (птицы)”, явля-лось обобщающим или характеризующим термином, под кото-рым понимались не только “журавли”, но и упоминаемые перед ним “дрофы”. К тому же, упоминание этого прилагательного в “Диван лугат ат-Турк” наличие во фразе kökşin neŋ “что-либо небесно-голубого цвета” также подтверждает эту точку зрения (см. ДТС 1969: 313; Кашгари 2005: 410). Мы считаем, что слово kögş(i)n в надписи Е-48 выполнял роль обобщающего прилага-тельного для занявшего перед ним место выражения toġd(a)y : turñazï “дрофы (и) журавли”.
Ряд слов, производных от прилагательного kök “голу-бой, синий, сизый, серый и т.п.”, зафиксированы, как в древ-нетюркском, так и в ряде современных тюркских языках. К примеру, в “Кутадгу билиг” заняло место фраза kökiš turna kök-dä ünün yuŋqular “Серые журавли курлыкают в небе”. Составители “Древнетюркского словаря”, переведя данную фразу, как “кёкиши и журавли курлыкают в небе”, выражение kökiš tur-na интерпретируют, как “кёкиши и журавли” и для слова kökiš приводят значение “название птицы” (ДТС 1968: 313, 588). Дж. Клосон выражение kökiš turna переводит, как “сине-серые жу-равли” (‘the blue-grey crane’), тем самым внеся ясность в значе-ние данного слова (Clauson 1972: 714). Г. Дёрфер и Дж. Клосон, обратившие внимание на то, что слово kökşin в значении “си-неватый, синий, серый”, обозначавшее в древнетюркском бело-ватый сине-голубой цвет, приводят такие примеры, как kökşün “седой” (телеут.), kökşin neŋ “ что-либо небесно-голубого цве-та” (“Диван лугат ат-Турк”), kökçin “седой” (başında keçürmiş bu kökçin sakal “этот с седой бородой, повидавший многое” (“Кутадгу билиг”), kökşin “серый, ястреб” (чагатай.) и т.п. (Do-erfer III: 642 (1679); Clauson 1972: 710). Уместно отметить, что Р. Арат, осуществивший перевод “Кутадгу билиг” на турецкий язык, переводит вышеупомянутую фразу başında keçürmiş bu kökçin sakal, как “этот с седой бородой, повидавший многое” (Yusuf Has Hâcib 1959: 59).
Таким образом, можно предположить, что слово alp, имев-шее в древнетюркском значение “трудный”, “храбрый, воин, герой” (ДТС 1969: 36-37; Clauson 1972: 127) и занявшее место перед словом kökş(i)n, в этой надписи использовано в значении “большой”, “огромный” и служит определением для следую-щего за ним слова kökş(i)n. В качестве другого предположения можно привести то, что в данной надписи слово alp, возможно, использовано в значении “многочисленный, много”. То в таком случае, выражение (a)rtzun (a)lp kökş(i)n можно будет перево-дить, как “Пусть множатся многочисленные серые (птицы – т.е. дрофы и журавли)”.
Заключение
результате изучения Абаканской надписи (Е-48) были до-стигнуты следующие результаты:
Была внесена ясность в такие выражения, занявшие место
строках 12-13 надписи Е-48 и которым не была дана окон-чательная интерпретация: iç y(ä)r (ä)l(i)ki “косули Внутренних (запретных) земель”, yuş q(a)d(ï)ŋ (ä)l(i)ki “косули горного леса (т.е. черни) (и) березового (леса)”, (a)zm(a)ŋ : (a)tïġ “быки (и) кони / холощеные кони”, ök(ü)z (a)t “быки (и) лошади” ; toġ(a) d(a)y : turñazï “дрофы (и) журавли”, (a)lp kögş(i)n “большие серые (птицы – т.е. дрофы и журавли). Как становиться ясным, использование в этих строках парных выражений, для которого выбирались синонимичные слова либо слова, входящие один класс понятий, т.е. применение литературного приема тождесловия, служило для предания речи поэтичности и художественности.