РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ МОТИВА ПУТИ КАК СПОСОБ АВТОРСКОГО МИРОМОДЕЛИРОВАНИЯ В ПРОЗЕ ЧИНГИЗА АЙТМАТОВА

Дедина Маргарита Сергеевна*

Одним из постоянных в творчестве Ч.Айтматова становится мотив дороги, который близок пониманию мотива пути. В мифологической традиции существует несколько характеристик пути. Прежде всего, путь — это образ связи между двумя отличительными точками пространства, который строится в основном по линии все возрастающих трудностей опасностей, угрожающих мифологическому герою-путнику. Здесь преодоление пути есть подвиг, подвижничество путника. Другим типом является бесконечный, безблагодатный путь, как образ вечности. Кроме того, в мифо-фольклорной традиции присутствует мотив трудного пути, связанного с идеей искупления.

ранних повестях для писателя характерно понимание пути как бездорожья, которое символизирует не детерминированный индивидуальный выбор, разрушающий вековые устои. В «Джамиле», например, на картине Сеита Джамиля, как и Асель в повести «Тополек мой в красной косынке», бросив мужа, уходит с Данияром в «степь» на встречу к новой жизни.

Усложнение мотива пути наблюдается в «Белом пароходе». Здесь Айтматов через законченные формулы отрицания поступательного хода жизни обращается к концепции мифа о «вечном возвращении». Мысль о том, что все существующее имело свои аналоги в прошлом и будет повторено в том же виде и в будущем, была характерна для философских воззрений Шопенгауэра и Ницше, оказавших влияние на литературу начала ХХ века. Однако для Айтматова не характерно подобное восприятие мифа. История для него – это устремление в будущее, бесконечное движение: ничего не возвращается и не повторяется; история развивается по поступательной. Эта мысль наиболее полно звучит в последнем романе Айтматова «Тавро Кассандры», когда он, опираясь на идеи Тейяра де Шардена, высказывается о теории ноосферного развития человечества. Человечество, по Айтматову, в своем развитии стремительно движется по поступательной, которая напоминает спираль: все в развитии человечества повторяется, но только на более высокой ступени.

Обращение к мифологическим и фольклорным источникам как попытка осмысления судеб человека и человечества в творчестве Айтматова отражает его философский взгляд на действительность. Уже в повести «Прощай, Гульсары!» Айтматов через образ легендарного Коджожаша заявляет о предопределенности развития по предначертанным формулам. Здесь возникает мотив пути как тупика, к которому приводит человека его гордыня и безрассудство. Сюжетное ядро народной песни «Коджожаш» становится метафорой взаимоотношений человека и природы. В погоне за покровительницей копытных животных Серой Козой, Коджожаш забирается на высокую гору, откуда нет пути назад. В этой же повести впервые у Айтматова прозвучит и «Плачь верблюдицы, потерявшей верблюжонка», который затем будет использован и в романе «Буранный полустанок». К. Садыков верно отмечает, что «сказка в данном случае опирается на мифические представления, которые свою очередь тесно связаны с древнейшим ритуальным комплексом, где все соотносится с разрушением гармонии всего мира, является выражением Хаоса» [Садыков 1989: 32]. Эта народная песня в произведениях писателя становится символом необратимости рока и бессилия человека перед ним (природное, надличностное начало) и пороком (социальное, личностное порождение) повести «Белый пароход», исследуя социальные катаклизмы, Айтматов создает особую художественную модель мира, которая построена по законам тюркского мировидения. В тюркской мифологической традиции жизненный путь человека воспринимался как циклический круг. В лингвистической трактовке исследователи отметили сходство понятий «бешик» (колыбель), «эжик» (дверь), «межик» (гроб) [Муйтуева 1994]. Для тюркского мифологии нет понятия смерти как конца.

Наличие озера в повести на мифологическом уровне возможно связано с представлениями о небесном молочном озере богини Умай, в котором находились души не родившихся младенцев. С этим представлением связаны современные обряды почитания богини Умай в обрядах некоторых тюркских народов. Например, в честь рождения младенца традиционно варится суп из перловки, которая символизирует «кут» (зародыши), находившийся в священном водоеме. Подобный же суп варится и на свадьбе, поскольку продолжение рода – основной критерий благополучия семьи. «Уход» мальчика через реку в озеро на мифологическом уровне можно трактовать как возвращение к исходному состоянию.

Если обратится к сюжету повести, который как уже было отмечено выше, воспринимается как продолжение мифа сегодня, то итогом развития человеческой истории становится самоубийство человека будущего как великая трагедия. Если когда-то, во времена первопредков, мальчика и девочку от смерти в водах Енесая спасает Рогатая мать-олениха, то сегодня люди, убив мать-олениху, убивают и Мальчика. Он добровольно «превращается» в рыбу, что глубинном уровне кодировки произведения становится возвращением к первоначалу (рыба в мифологии связанна с «кут» ребенка).

Совершенно иначе осмысливается мотив пути в повести «Пегий пес, бегущий краем моря». Создавая обособленную художественную модель, стилизованную под произведения устного народного творчества, Айтматов через мифологему Великого Тумана вводит мотив блуждания, потери пути, неопределенности. Изначально для отправляющихся на охоту людей клана Рыбы-женщины путь воспринимается как движение по одной линии, пусть и без дороги: Пегий пес – Три сосца – Пегий пес. Началом пути и одним из основных символов-маркеров является прибрежный камень-утес, напоминающий своей формой огромную собаку.

Пегий пес становится в повести символом родного рубежа, маяком в дальнем плавании и ориентиром в бескрайнем водном пространстве. Пес, вечно бегущий краем моря, – это символ верности и метафора родной земли. Он связан с Землей, а она обобщена в повести до пределов всего человеческого социума. Выдержав инициационное испытание, человек возвращается в него полноправным членом.

Своеобразной трактовкой мифа о вечном возвращении [Элиаде 2000] в творчестве Айтматова становится роман «Буранный полустанок». Путь здесь амбивалентен: реальный путь похоронной процессии к родовому кладбищу; обобщенный путь развития человечества, освещенный Айтматовым в синхроническом диахроническом планах (прошлое, настоящее будущее). Кроме того, движение в романе организовано как в горизонтальном направлении, так и в вертикальном (космическая тематика).

Постоянным у Айтматова становится мотив кругового движения, связанный с образом птицы. Птица лейтмотивом проходит через все произведения Айтматова: коршун кружит в небе, созерцая дела земные с поднебесных высей. Для примера возьмем воспоминания волчицы из «Плахи»: «в тот предзакатный час над Моюнкумской саванной кружила целая стая белохвостых коршунов… Летели один за другим в одном направлении по кругу, как бы символизируя тем самым вечность незыблемость этой земли и этого неба» [Айтматов 1982: 17]. Круговой полет птиц у Айтматова становится, как известно, символом неизбывного течения жизни, связующей нитью между прошлым и будущим, между вечностью и настоящим.

образом птицы у Айтматова всегда связано понятие свободы. Например, коршун-белохвост в романе «Буранный полустанок» не знает границ, искусственно созданных людьми. С высоты полета он наблюдает над движением людей, суета которых кажется ему такой мелочной и не понятной. Несколько иначе представлен образ птицы в романе «Плаха» в описании суда Понтия Пилата над Иисусом Назаритянином: «В то утро над холмом, широко распахнув крылья, точно подвешенная небу на невидимой нити, беззвучно и плавно кружила одинокая птица, через равные промежутки времени пролетая над территорией большого сада. То ли орел, то ли коршун, кроме них ни у одной птицы не хватило бы терпения так долго и однообразно летать в жарком небе» [Айтматов 1982: 122]. Птица в данном эпизоде является метафорой неотвратимого рока, а высказывание Иисуса о кружащейся надо всеми смерти определяет единство судьбы каждого человека перед лицом вечности, ее незыблемых законов. Символично, что Понтия Пилата волнует то, что «птица была для него недосягаема, была неподвластна ему, — и не отпугнешь ее, равно и как не призовешь и не прогонишь» [Айтматов 1982: 131]. Птица для него — символ власти, неограниченной и не зависимой ни от чего (как и для Обера-Кандалова): «В вышине на виду и недоступен никому. И с той высоты править миром — и никакого равенства ни в чем и ни с кем, даже боги должны быть у императора свои, отдельные от других, безразличные к подданным, презирающие их. Вот на чем стоит порядок вещей в мире» [Айтматов 1982: 131]. Для прокуратора Иудеи наиболее опасным видится в рассуждениях правдолюбца-праведника, так же, как в сцене самосуда в мо-юнкумской степи, в жертвенной самоотдаче нечто противореча-щее общепринятой морали, нечто не подвластное окостенелому разуму человека. Потому и жертва — попытка чем-то сильным пробудить человека, открыть его глаза на истину. Так, Понтий Пилат рассуждает об Иисусе: «Он смутил умы, взбудоражил низы, вознамерился переустроить мир на свой лад. И что же из этого получилось? Та же толпа потом била его и плевала в лицо ему, лжепрозорливцу, лжепророку, обманщику и прохиндею…

И однако что же это за человек такой? При всей безнадежности своего положения ведет себя так, будто не он терпит пораже-ние, а те, кто его осуждает» [Айтматов 1982: 131].

Значимо, что образ птицы, художественно-символически переносится на фигуру Авдия, распятого на ветвях старого саксаула. «Фигура чем-то напоминала большую птицу с раскинутыми крылами, устремившуюся ввысь, но подбитую и брошенную на ветки» [Айтматов 1982: 188]. История повторилась, но на этот раз все гораздо трагичнее. По Айтматову, лишь природа в жестоком веке способна на сострадание и понимание. К ней, в сознании Авдия воплощенной в образе волчицы, интуитивно обращается Авдий, к волчице-матери, которая сама гонима и несчастна.

Постоянным в последних произведениях Айтматова, в романах, становится мотив трагического тупика, абсурда истории. Наилучшим примером подобной ситуации становится стилизованный вводный сюжет, названный Айтматовым грузинской балладой «Шестеро и седьмой». Круг здесь становится метафорой единения людей. «Они стояли в кругу, иногда возложив руки на плечи друг другу, иногда уронив их плетьми, а когда хотели, чтобы их услышала божественная сила, неведомая и неотвратимая, но всевидящая и всезнающая, воздевали руки к небу…» [Айтматов 1982: c.59]. Сандро разру-шает эту гармонию, ему суждено убить всех, казнить, испол-нить волю истории, приговорившей этих «шестерых» к плахе. Совершив возмездие, седьмой сам восходит на плаху, сам себя приговаривает к смерти: понятия палача и жертвы совпадают. Такова судьба и Бостона, и Авдия, и Филофея

Однако трагическое в творчестве Айтматова оправдано мотивом кругового движения, понимаемого в контексте мифа о вечном возвращении. Человек может раствориться в вечности, но все повторяется вновь и вновь, как буруны на синей глади Иссык-Куля: «волна вскипает, исчезает и снова возрождается сама из себя…»[Айтматов 1982: 282].

Итак, мотив пути в творчестве Айтматова приобретает амбивалентные черты. С одной стороны, писатель анализирует судьбу рода, народа и нации через судьбу одного человека (Танабай, Казангап, Эдигей, Момун и т.д.). С другой стороны, мотивом пути связаны апокалиптические идеи. Здесь понимание пути связано с мотивом мифа о вечном возвращении. Для обновления порочного мира необходима катастрофа, после которой настанет возрождение в новом качестве. К подобной черте, по Айтматову, неотвратимо движется человечество. Наиболее полное отражение этих идей – последний роман «Тавро Кассандры». Катастрофа, конец мира предопределены как естеством самого человека, так и трансцендентной силой: «А океан, это хранилище всемирного потопа, грядущего и скорее всего неизбежного, в тот день могуче зыбился меж материками, неуловимо покачивая всей своей подвижной массой земной шар» — океан сравнивается с «кипящей магмой», вулканом, который должен вот-вот взорваться [Айтматов 1994: 7]. Человек должен задуматься о творимых им масштабах зла, которое ведет его к гибели. У каждого человека отныне время на «бикфордовом шнуре», так же как и у Филофея, и «об этом теперь нельзя не думать» – эта доминантная мысль, звучащая в «Тавре Кассандры», проходит сквозной идейной линией через все произведения Айтматова.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *